Савва Морозов родился собственностью помещика — а умер миллионером и владельцем семи фабрик. История, как вы понимаете, нестандартная. Социальные лифты в Российской империи работали, будем откровенны - так себе, поэтому и разобрать эту историю интересно.
Ведь явно Морозовы - семья непростая, а обладающая полезными качествами, присмотреться к которым резонно и нам.
В 1821 году крепостной ткач из села Зуева принёс помещику Рюмину 17 000 рублей ассигнациями. Сумма, сопоставимая со стоимостью небольшого имения.
Сумма огромная - это примерно 110 млн рублей в переводе на современные деньги. Морозов получил вольную для себя, отца и четырёх сыновей.
Откуда у крепостного крестьянина такая сумма?
Неграмотный мужик, за которого в документах расписывался сын, накопил её сам: станком, ногами и торговлей.
Но вот что не сходится в привычной картинке крепостной России.
Как человек, которого по закону можно было продать, заложить или проиграть в карты, ухитрился скопить целое состояние? Когда он в принципе мог успеть это сделать? Давайте разбираться в этом любопытнейшей исторической парадоксе нашей истории.
А заодно посмотрим, как из деревенской мастерской выросла империя, которую сегодня оценили бы в полтриллиона.
Человек-имущество с деловой хваткой
Савва Васильевич Морозов родился в 1770 году в Зуеве под Москвой — сейчас это часть Орехово-Зуева. Крепостной, старообрядец, грамоте так и не выучился: подписи за него до конца жизни ставил сын Иван. Успел поработать пастухом, рыбаком, извозчиком, потом встал за станок на шелкоткацкой мануфактуре Кононова.
Юридически он был не человеком, а строкой в описи имущества. Но у крепостного права имелась лазейка, о которой в школе рассказывают вскользь: крестьянин на оброке мог заниматься ремеслом и торговлей. Плати барину фиксированный взнос — и крутись как хочешь. Крепостной предприниматель жил примерно как хомяк, открывший в собственной клетке обменный пункт: колесо крутить обязан, но в свободное время никто не мешает делать бизнес. Проблема одна — клетка вместе с хомяком и выручкой принадлежит хозяину.
Наводнение в подмосковном Зуево
В 1797 году Савва женился на Ульяне, дочери красильного мастера, и в том же году открыл собственную шелкоткацкую мастерскую. По семейной легенде, стартовым капиталом стали пять рублей, подаренные на свадьбу, — историки относятся к этой цифре осторожно, но сама мастерская задокументирована твёрдо. Работала вся семья, по 10–12 часов в день, включая детей. А приданое оказалось не деньгами, а ремеслом: навыки и связи семьи красильщика дали Морозову то, чего не было у соседей по деревне, — технологию окраски.
Товар был. Не хватало рынка сбыта — и эту проблему Савва решил ногами.
Мешок на плече до Рогожской заставы
Готовые ткани Морозов носил продавать в Москву. Пешком, из Зуева к Рогожской заставе, где его ждали перекупщики. Позже он стал обходить купцов и богатые дома сам: торговался лично и смотрел, какие расцветки берут охотнее. Биографическая традиция добавляет к этому эпизод про работу у станка по 20 часов и марш в 90 вёрст с тюками ради возврата долга — сцена, скорее всего, приукрашена потомками, но пешие походы в Москву с товаром на плече сомнений у историков не вызывают.
Столичный особняк Морозовых
Эти марш-броски дали неожиданный бонус: Савва знал московский спрос лучше многих купцов и вовремя перестроился с шёлка на хлопчатобумажные ткани — товар менее нарядный, зато массовый.
Помог и случай, причём самый мрачный. Пожар Москвы 1812 года спалил склады и станки городских мастеров, а деревенская мастерская Морозова уцелела. Пока разорённые конкуренты начинали с нуля, Савва занимал освободившийся рынок и сбывал товар уже не перекупщикам, а именитым помещикам напрямую.
К началу 1820-х оброчный крестьянин фактически содержал производство с наёмными работниками. Рюмин согласился отпустить его на волю — но цену назначил такую, какой хватило бы на небольшое имение.
Вольная за 17 000: сделка века
Чтобы вы понимали масштаб: по оценкам историков, 17 000 рублей ассигнациями — это сотни годовых заработков наёмного ткача того времени.
Если мерить нынешними средними зарплатами, получится порядка 200 миллионов рублей.
За шестерых человек. За право не быть вещью.
Здесь и дальше пересчёт один: сколько средних годовых заработков рабочего стоила сумма тогда, столько средних годовых зарплат берём сегодня. Метод грубый, точной цифры он не даёт — зато честно показывает масштаб.
В 1821 году вольную получили сам Савва, его отец Василий Фёдорович и четверо сыновей — Елисей, Захар, Абрам и Иван. В популярных пересказах обычно фигурируют «Савва и четыре сына», но ревизская запись села Зуева перечисляет и отца. Пятый сын, Тимофей, родился в 1823 году — уже свободным человеком.
С этой сделкой связана живучая легенда: якобы ассигнации оказались искусно подделанными, и Рюмин слишком поздно заметил отсутствие водяных знаков. Документами это не подтверждено, историки относят историю к купеческому фольклору. На мой взгляд, легенда говорит не столько о Савве, сколько о публике: людям приятнее верить, что барина обхитрили, чем признать, что крестьянин честно заработал невозможную сумму.
Из бывших крепостных — в первую гильдию
Дальше события понеслись. Уже в 1823 году Савва купил землю у своего бывшего хозяина — участок на правом берегу Клязьмы в местечке Никольском. Вчерашняя «душа» приобретает недвижимость у вчерашнего владельца; нотариусы той эпохи, надо думать, перечитывали купчую дважды.
На этой земле поэтапно выросла Никольская мануфактура — будущее ядро империи: сначала отделочная фабрика, затем сукнопрядильная, ткацкая, бумагопрядильная. К середине века у Саввы с сыновьями — семь фабрик, больше 2500 рабочих, статус купца первой гильдии и место в верхушке московского купечества.
Рецепт успеха складывался из скучных вещей. Репутация: перекупщики у Рогожской заставы ценили морозовский товар за стабильное качество, а старообрядческая община давала то, чего не выдавал ни один банк империи, — сеть доверия, кредит и надёжных людей. Аскетизм: разбогатев, Савва жил всё так же скромно, деньги шли не в шубы, а в станки и сырьё. И полный цикл производства: прядение, ткачество, окраска, отделка — всё своё, чтобы не зависеть от чужих поставщиков на решающих этапах.
Умер основатель в 1860 году, в девяносто лет, оставив сыновьям многомиллионное дело и, по семейному преданию, единственный завет — не отступать от веры предков. О деньгах — ни слова. Деньги, видимо, разумелись сами собой.
За счет чего такой резкий взлет
Подводя итог его успеха, можно признать, что Савва Морозов - не какой-то изобретатель - ничего нового он не создал, но упёртый делец, чистый практик. За счет этого и сумел пробиться.
Савва Морозов взял то, чего у соседей по деревне не было: технологию окраски из семьи жены, и то, чем не хотели заниматься купцы: ходил в Москву пешком, сам стоял у прилавка и запоминал, какие расцветки берут.
Купцы же за прилавком не стояли - вот ещё будут свое время на "ерунду" тратить.
Савва же не брезговал этим заниматься, даже когда мог себе позволить ничего не делать.
Поэтому раньше других понял, что будущее за дешёвым ситцем, а не за шёлком. Добавьте к этому фанатичную скупость - когда каждый рубль шёл в станок, а не в шубу для себя, и старообрядческую общину, которая заменяла банк, страховку и службу безопасности, и получите машину, у которой на выходе через сто лет стоял шикарный особняк в Москве.
Теперь давайте посмотрим, как сложилась судьба его потомков.
Внуки: театр, футбол и стачка
К началу XX века Морозовы — четыре ветви клана, четыре отдельные корпорации под одной фамилией, одна из богатейших семей империи. Собственный капитал их предприятий к 1913–1914 годам превышал 110 миллионов рублей — в пересчёте через те же средние зарплаты выходит порядка полутриллиона нынешних.
При этом морозовские фабрики были не просто «много станков». На Никольской мануфактуре рано появилась внутренняя телефонная связь. Английские служащие морозовских предприятий привезли в Орехово-Зуево странную игру с мячом — город стал одним из первых центров русского футбола. А консерваторы-старообрядцы заказывали самую авангардную архитектуру Москвы: особняки Шехтеля на Спиридоновке, «мавританский замок» на Воздвиженке.
Морозовская мануфактура в Твери - в этом комплексе зданий часто снимают фильмы про Великую Отечественную.
Была у империи и обратная сторона. В 1885 году на Никольской мануфактуре вспыхнула знаменитая Морозовская стачка: тысячи рабочих поднялись против урезанных расценок и штрафов, которые съедали заметную часть заработка. Стачку подавили, зачинщиков судили и высылали — но шум вышел такой, что уже в 1886-м империя приняла закон, ограничивший фабричные штрафы. Бывшие крепостные, выстроившие свободу для себя, невольно подтолкнули и первые права своих рабочих.
Самый знаменитый из внуков, Савва Тимофеевич Морозов, финансировал Московский Художественный театр — и параллельно помогал революционерам, включая газету «Искра». Внук крепостного платил за силу, которая вскоре отберёт всё, что накопили три поколения семьи. История любит такие сюжеты. Людям внутри них обычно не до смеха.
120 лет стройки и один декрет
Развязка уложилась в 1918 год. 28 июня — декрет о национализации крупной промышленности, фабрики уходят государству. В декабре — конфискация особняков и художественных коллекций. Компенсаций не предусмотрено.
Морозовы - последнее поколение владельцев фабрик
Дальше — десятки личных финалов. Иван Абрамович Морозов, собравший великую коллекцию импрессионистов, получил при ней должность помощника хранителя — в собственном доме, при собственных картинах. В 1919-м он уехал из страны; его собрание сегодня поделено между Пушкинским музеем и Эрмитажем. Алексей Викулович, исполнивший завещание отца и построивший на 400 тысяч рублей детскую больницу — Морозовская работает в Москве до сих пор, — остался в России хранителем национализированной собственной коллекции фарфора. Сначала ему оставили две комнаты в его же особняке, к концу 1920-х переселили и оттуда; умер он в 1934 году в бедности. Усадьбу вдовы Саввы Тимофеевича в Горках занял Ленин.
Фабрики при этом никуда не делись — работали как советские предприятия, часть дожила до наших дней под другими названиями. Особняки стоят, картины висят в главных музеях страны.
А в Орехово-Зуеве краеведы рассказывают: до войны на кладбище у Клязьмы ещё была могила Василия Фёдоровича — того самого отца, которого Савва выкупал вместе с собой. После перепланировки кладбища место потерялось. Империя ценой в полтриллиона начиналась с деревенской мастерской — и не сумела сохранить даже одну могилу.
Источник: Популярная наука
